Летящие за мечтой » Мир увлечений » Анатолий Праудин

Анатолий Праудин


Два года в армии, он в отличии от многих россиян, считает одними из самых лучших в своей жизни. По его словам нужно было оставаться на сверхурочную и посвятить жизнь службе в рядах советской армии. Сам Анатолий считает, что только "узость кругозора" и желание идти по проторенному пути привели его в ЛГИТМиК.

С гитарой на сценеОн даже не думал на какой факультет поступать, просто подал документы на режиссёрский... 
Режиссура стала не просто профессией. она стала образом жизни для этого удивительного, прекрасного Человека... Он не "умирает в артистах", но возрождается в них... Он учит актёров жить на сцене, а не играть роли. Сцена, театр для него - это новая планета, отдельный мир. Огромный и единственный.


 
Учился Анатолий Праудин у Александра Александровича Музиля, человека творческого и по натуре - киника. Вот, что рассказывает сам Мастер о своём учителе:

 
"Он был последний представитель кинической школы. Для меня навсегда осталось потребностью (сначала это было не потребностью, а наказанием, теперь — потребность) задавать вопросы по каждому поводу и подвергать все сомнению. Подлежат перепроверке все понятия, которые считаются неприкасаемыми. Что такое любовь? Что такое труд? Что такое преданность? Родина? Талант? Что такое Антон Павлович Чехов? Хороший драматург? Плохой? «Чайка» — знак вопроса. «Комедия» — знак вопроса. «Отчего вы ходите в черном?» Знак вопроса. «Я несчастна». Знак большого вопроса. Вот к этому нас приучал Музиль. Причем это была настоящая киническая школа — подвергать все сомнению, а никакой не нигилизм, предлагающий все уничтожать. Киник — тот, кто ничего не принимает на веру и все перепроверяет. Проверка вовсе не означает, что реплика «я несчастна» свидетельствует о благополучии персонажа, все, может быть, окажется так, как сказано в тексте, но, чтобы прийти к этому, надо проделать длинный путь. Конечно, этот путь вопросов можно довести до предела (сомневаться не только в реплике, но и в себе, задающем вопросы этой реплике, и в том, кто научил сомневаться в себе, задающем вопросы…) и оказаться в черной дыре, не поставив в итоге спектакля. Так что все равно надо выстраивать стенку. За десять дней до премьеры надо прекратить задавать себе вопросы и с уверенностью полного идиота, дебила и косного человека нестись к финалу с ощущением, что все знаешь.


А. А. Музиль. 1930-е годы. Фото из архива Санкт-Петербургской государственной театральной библиотеки


Первые курсы он был от нас абсолютно дистанцирован, да и дальше не вникал ни в какие подробности нашей жизни — и правильно. Все-таки это Россия, здесь ничего мешать нельзя. Наши отношения были исключительно отношениями Учитель — ученики, и первые три курса за этим строго следилось. На четвертом и он попривык к нам, и мы к нему, былой строгости не было. А на пятом мы уже ходили к нему в гости, он нас кормил, поил, был рад, когда мы объявлялись у него в Репино на даче…

Режиссёр. Мастер. Творец. Праудин.Режиссёр. Мастер. Творец. Праудин.
Мы застали его еще не старым. Поступили — ему было всего 68, и от него шли такая энергия и сила! Старость — это же не возраст, а состояние души. Глаз был страшен, он швырялся о стенку часами и внушал дикий ужас. Сейчас мне уже кажется, что 68 лет — не возраст, для педагога особенно. В педагогике молодость сохраняется дольше, потому что человеческая константа не подвергается изнуряющей ежедневной проверке людьми, которые от тебя не зависят. А он находился среди людей, которые смотрели на него с обожанием.


А. А. Музиль. 1960-е годы. Фото из архива Санкт-Петербургской государственной театральной библиотеки


Он, безусловно, был Мастер, что было трудно понять и оценить в двадцать лет. И многое из того, что он говорил, мне было непонятно. И собственно ремеслу я обучался непосредственно вприглядку. Самые продуктивные и результативные уроки происходили для меня тогда, когда Музиль начинал делать мой отрывок. Отрывок, над которым я безуспешно бился месяц, он делал за две репетиции. И вот когда я сидел в последнем ряду и удивлялся, как это лихо у него получается, — именно в эти моменты происходило обучение. Потому что, когда он делал мне замечания, — сигнал из моей души не шел, я его не понимал и не мог воспринять учебу через словесные замечания. И только когда он отправлял меня на последний ряд и кусок превращался под его руками во что-то внятное и художественное, — тут и происходило нечто. На первом курсе это казалось мне чудом. На втором курсе я улавливал некоторые опорные точки этих чудес. На третьем мог разложить это на составляющие. А на четвертом попробовал сделать сам. И тут произошло первое и главное чудо моей профессиональной жизни.



Я ставил «Осеннюю скуку» Некрасова (каждый студент режиссерского курса должен поставить одноактную пьесу с профессиональными актерами, у меня играл Л. Тубелевич). И так как я ничего не мог сделать (и это было совершенно естественно), я понимал, что должен подготовить для Музиля плацдарм. Чтобы он начал творить, а я бы сидел в заднем ряду молча и подмечал… И вот мы показали работу, и я сел ждать, какие дни он назначит, чтобы переделывать сделанное. Он спросил меня, чего я жду и чего я хочу. Я ответил: «Ну как… я хочу, чтобы вы спасли ситуацию». И Музиль сказал: «Так не надо ничего спасать, все нормально». Что это было! Прошло пятнадцать лет, я что-то ставил, получал всякие премии и какие-то награды, но не очень помню, как это происходило. А вот эту премию — удовлетворительную оценку, поставленную Мастером, — помню всегда. Это, кстати, была первая и последняя наша творческая встреча, больше он не видел ни одного моего спектакля. Так случилось, хотя это странно. Я не настоял. Хотя, когда я вернулся в Ленинград из Екатеринбурга, он был жив и мог прийти даже еще на «Мой бедный Марат». Но как-то не получилось. Я звонил, но он приболел, а потом я и не настаивал.


Честно говоря, боялся. Не потому, что отношусь свысока к своим учителям, а наоборот — потому что попугиваюсь им показывать собственные спектакли. Мнение Музиля или Красовского для меня по-прежнему оценка. И я, как настоящий мужчина, предпочитаю прятаться, увиливать и не сдавать очередной экзамен. Так что «Осенняя скука» была первым и последним нашим «совместным проектом», и Музиль выпустил ее на экзамен без своего вмешательства. Это было круто. Невозможно представить себе, что творилось в моей душе. Это был день, когда я, наверное, получил толчок, который впоследствии позволил мне преодолевать разные сложные ситуации в профессии. Потому что я помнил, как Музиль сказал мне: «Да, все в порядке»."
 
Сцена из спектакля "Школа"Сцена из спектакля "Школа"

"Как истинный представитель кинической школы, своих студентов и актёров Анатолий Праудин учит НЕ ДОВЕРЯТЬ, всё и всегда подвергать перепроверке, анализу.

Это помогает не утонуть в болоте мещанства, пошлости, банальности. Это не обычный умозрительный анализ, но анализ чувственный, театральный, этюдный. Каждая проба, каждая аналитическая составляющая подвергается проверке...
А ещё Анатолий Праудин учит каждого из учеников быть личностями. Не лидерами, не примами, не звёздами, а именно личностями. В театральном коллективе, где не может быть главных и второстепенных, где каждый важен и каждый нужен. Именно поэтому первое приходящее на ум слово, когда говоришь о Мастерской Праудина, это - сотворчество".

С благодарностью к автору интервью - Юлии Нечаевой. Материалы из статьи этой удивительной девушки - почти полностью перепечатаны здесь, ибо красивее и правдивее её слов сказать практически невозможно.


Теги: Театр

Комментарии